ВременнОе

[trocepins]

Недавно перечитал научно-фантастическую повесть Меж двух времен Джека Финней. В свое время эта повесть меня очаровала. И в этот раз спустя десятилетия произвела такое же впечатление. Но удивило меня большое количество анахронизмов. Дело происходит в Нью-Йорке в 1970-м году, и в 1982 году, куда автор периодически попадает. Так вот, удивляют именно анахронизмы середины второй половины двадцатого века. То, что было тогда нормальным, уже стало немыслимим, а то, что было немыслимым тогда, стало нормальным сейчас, полвека позже. Большинство этих анахронизмов выпали из памяти, но один запомнился:

Он стоял посреди комнаты, под самой люстрой, вытаращившись на нас, словно вставший в рост медведь. Видно было, что он попал в какую-то историю: галстука не осталось, верхних пуговиц на рубашке – тоже, воротник был расстегнут и надорван, а на груди сквозь грязноватую ткань проступали капельки крови. И пока мы сидели, застыв в молчании, капельки проступали все сильнее, расползались по рубашке, соединяясь в кровавые пятна. Потом Джулия вскрикнула: «Джейк!..» – и резко встала, оттолкнув стул. Мы все тоже вскочили на ноги, но Джейк выкинул руки вперед и вверх, разжав пальцы как когти, и остановил нас. Руки его согнулись, он схватил себя за ворот и, рванув окровавленную рубашку, обнажил грудь. Нет, он не был ранен, вернее, не сильно и не в результате несчастного случая. На груди красовалась свежая татуировка – шесть сине-черных букв сантиметров по пять высотой.

Я испытал желание рассмеяться от нелепости происходящего, или выразить протест, или крепко зажмуриться и сделать вид, что не случилось ровным счетом ничего, сам не знаю, что я хотел сделать, что я чувствовал, – на груди у него было выколото «Джулия».

– Теперь это останется со мной на всю жизнь. – Он постучал себя пальцами по груди. – Ничто и никогда не сотрет этих букв. Пока я жив, ты будешь принадлежать мне, и этого тоже никто и никогда не изменит…

Он осмотрел нас всех, медленно переводя взгляд с одного на другого, повернулся и, преисполненный достоинства, отправился в переднюю, а потом наверх, к себе в комнату – и мне уже не хотелось смеяться. Это был до крайности нелепый жест, почти немыслимый в том веке, к которому я привык. Но не в этом. Здесь, в эту эпоху, ничего абсурдного в поступке Джейка не было. И быть не могло: он действовал совершенно серьезно.

Сегодня на кухне перекинулись с коллегами относительно постоянно меняющегося дресс-кода. Сошлись во мнении, что скоро без тату на лбу и ручки от чайника в носу на приличную работу будет невозможно устроиться.